Страничка счастья

Я не люблю многословие там, где оно неуместно. Поэтому озвучу недовольство предельно лаконично.

Я также не люблю политику там, где она неуместна. Превращать утренний радиоэфир в обсуждение белоленточного гулянья вместо того, чтобы говорить о победе сборной России по хоккею, на мой взгляд, круто непрофессионально. Именно «круто» - иначе не скажешь. Гулянье болельщиков вызывает у ведущего вопросы о гулянье протестантов (не религиозной конфессии, разумеется). Ведущий этот - Варфоломеев, с «Эха Москвы».

Я люблю нестандартные точки зрения. Я люблю, когда есть оппозиция властному авторитаризму в медийном пространстве. Но мне невыносимо слушать, как эфир превращается в посмешище. Прежде всего в журналистском плане. Если ведущему нечего сказать по хоккейной тематике, так пусть молчит, а не стремится извлечь из события политику. Ее можно найти где угодно. Ее можно найти даже утром, когда смотришься в зеркало и находишь на своем лбу большой красный прыщ. Это прыщ - не вина властей. Это прыщ - гигиеническая вина самого человека. Делайте эфиры чище и не засоряйте их непрофессионалами.

У меня в гостях настоящие мужики-мотоциклисты. Современные рыцари на железных конях.

По-моему, вышла неплохая передача. Михаил Ширин, мой хороший знакомый, главный редактор сайта пикап.ру очень знатно рассказывает о пикаперах. Алиса Метелина внушительно возражает. Радует.

Документальный фильм, созданный в поддержку ремейка «Кошмара на улице Вязов».

Подробнее на КиноПоиск.Ru

«Сто лет одиночества» Габриель Маркес

Словосочетание «магический реализм» прочно закрепилось за колумбийским писателем Габриелем Гирсиа Маркесом и характеризует его литературный стиль. Однако слова едва ли могут отразить всю суть творчества, даже если они и придуманы самим Маркесом. «Магические реализм» - это выражение, которое ничего, собственно, не означает, так - красивая игра смыслов. Другое дело, когда Маркес в одном из интервью говорит, что он в своих произведениях «магически преображает реальность» - становится яснее, хотя все равно запутанно. Если магией в творчестве называть виртуозную расстановку слов в тексте, тогда остается лишь снять шляпу перед Маркесом - это он умел делать превосходно. Но если под магией понимать внутреннее содержание романа - всеобъемлющий бунт, заложенный в ткань произведения, - то тут шляпой не отделаешься, и уж без серьезного анализа тем более.

Слова Маркеса: «Я отдаю себе отчет в том, что всякий по-настоящему хороший роман неизбежно является бунтарским и тем самым, вольно или невольно, приобретает подрывной характер» грех не процитировать - в них невооруженным взглядом просматривается писательская концепция. Романы Маркеса всегда чем-то захватывали, но трудно было признаться чем без соответствующей подсказки. Вот тут-то и выступил спасителем Маркес. Надо сказать, что до его самого известного романа «Сто лет одиночества», он силился написать роман мечты, но по независящим причинам этого не удавалось. Даже известное произведение «Полковнику никто не пишет», заканчивающееся достославным диалогом: «- А что мы будем есть все это время? Скажи, что мы будем есть? - Дерьмо!» особенного успеха не сыскал. А сам писатель при этом считал этот роман лучшим. Но важно тут отметить другое: все-таки социальный бунт прослеживается уже на этих страницах. Бедный полковник, ждущий своей заслуженной пенсии, влачащий нищенское существование... К чему сводится его жизнь? К тому самому слову, которым ругал товарищ Ленин интеллигенцию?

Маркес и сам, справедливости ради заметим, занимал незавидное положение. Да, он был журналистом, но в богатой жизни замечен не был. Так, однажды собрав все силы в кулак, подзатянув пояс и кошелек, в 1968 году он написал роман, который прославил его на весь мир - «Сто лет одиночества».

Вряд ли это был полноценный бунт, скорее - попытка описать происходящее в Латинской Америке. Хотя в каждой фамилии, в каждом событии, в каждой строчке читался намек на царившие тогда проблемы. «Литературное землетрясение» - вот что вызвало творение Маркеса. На примере одной семьи Буэндия описана столетняя жизнь народа, на примере одного городка Макондо - жизнь всей Латинской Америки. Роман лишен привычного диалогового повествования, он словно на уровне слов передает бурную, без остановок и определенных возрастающих ступеней жизнь - циклическую, в сущности, и одинокую, к сожалению.

Семья Буэндия точно проклята, на ней наложена печать судьбы - каждому представителю рода приходится переживать тревогу одиночества, тем или иным способом в тех или иных обстоятельствах. Одиночество и время - вот две главных темы или, лучше сказать, две главных категории романа: человечество в лице отдельно взятой семьи вынуждено томиться в своей брошенности, а лета, сменяясь год за годом, не приносят никакого избавления. Все повторяется и возвращается на круги своя. Реально и магически.

В 1982 году Маркесу вручили заслуженную Нобелевскую премию с формулировкой: «за романы и рассказы, в которых фантазия и реальность, совмещаясь, отражают жизнь и конфликты целого континента». Емкое, изобретательное и бьющее точно в цель определение. Маркес говорил, что всякий раз, когда он что-либо писал, он опирался исключительно на индивидуальный опыт - ведь в противном случае повествователю никто не поверит. «Чтобы даже бабушке понравилось» - куда без этого? Вместе с тем, этот опыт проживания на латиноамериканской земле позволил привлечь внимание общественности к местным проблемам. Латинскую Америку, как реальность, преображать еще неизмеримо долго - спору нет, - а вот сделать это магически удалось покамест одному Маркесу.

Между двумя титанами литературы - Джойсом и Прустом - однажды развернулся эпохальный разговор. Уильям Карлос Уильямс рассказывал, что Джойс сказал: "У меня каждый день головные боли. А глаза просто ужасные". Пруст отвечал: "Мой бедный желудок... Просто не знаю, что делать. Это убийственно. Думаю, мне лучше уйти". Джойс вздохнул: "У меня то же самое. Надо попросить кого-нибудь отвезти меня домой. До свидания". - "Очаровательно, - сказал Пруст. - О, мой бедный желудок". Так и поговорили.

В американской литературе, несмотря на всю россыпь реально талантливых и действительно гениальных писателей, два автора все-таки стоят особняком: это Эдгар Аллан По и Герман Мелвилл. Они настолько прочно вросли в землю американской культуры, что без них сейчас невозможно представить ни одно целостное явление из области духовной жизни.

Герман Мелвилл - писатель крупных жанровых форм, писатель выдающийся по своей матафорике и живописной образности. На его писательский стиль, разумеется, не мог не отложить и личностный опыт плавания в далекие края. Он сам видел водную стихию такой, какая она есть на самом деле, и сам сражался с ней самоотверженно. «Моби Дик» в этом смысле - не только роман-притча, но и главным образом роман-фантазия на личную тему. «Зовите меня Измаил» - начинается произведение, которое даст толчок массе подражательств, вроде «Меня зовут никто и звать меня никак». Мелвилл старается писать без обиняков, впрямую, точно и описательно, но, с другой стороны, его роман не читается живо, без ясного понимания того, что за ним стоит.

Американские литературоведы давным-давно определили его роман, как маленькую историю Соединенных Штатов: действительно, герои переживают приблизительно ту же эволюцию, что и демократическая Америка. Если вспомнить другое, не менее яркое произведение Медвилла «Билли Бадд», то там главный герой покидает корабль под названием «Права человека» - не это ли метафора тамошнего общества, плавающего длительное время в рамках закона, а затем пересаживающегося на скамью подсудимых не самого праведного суда Линча?

Моби Дик - это огромный белый кит, тот самый кашалот, который в библии назван Левиафаном (этому, кстати, у Мелвилла посвящено множество страниц). Белый цвет - цвет смерти и угасания, из чего можно сделать вывод, что кит является не просто воплощением зла, но и воплощением смерти: в конце концов не зря главный его противник, знаменитый одноногий капитан Ахав, в результате эту схватку проигрывает и роковым образом погибает. В этой борьбе не бывает мира, она ведется не на жизнь, а на смерть.

Прозорливый циник наверняка задаст вопрос: ну к чему все эти аллегории? Зачем усложнять, в сущности, простую историю, которая сводится к двум-трем сюжетным коллизиям. Некий Измаил поступает на службу к капитану Ахаву на корабль «Пекод». Капитан корабля одержим мыслью одолеть знаменитого белого кита - царя морей, непобедимого морского существа. Затею воплотить ему не удается, и он умирает. Вот и все. Однако этому уважаемому цинику придется возразить, и возразить основательно: именно в романах Германа Мелвилла как раз таки и нельзя обойтись без, что называется, второго слоя. Это почерк Мелвилла, это его стиль.

Его нельзя назвать прекрасным виртуозом слова, как, скажем, Оскара Уайлда. Его нельзя назвать и мастером точных и лаконичным выражений, как, скажем, Пастернака. Стихия Мелвилла морская, и все его письмо неизменно волнисто, порывисто и опасно. И в этих бескрайних глубинах и кроется то самое дно айсберга, макушку которого праздные читатели считают единственной и основной.

Ахав, Измаил, Левиафан - все эти имена из Священного Писания и они просто не могут использоваться автором случайно. В его романе все целенаправленно: от знакомства Измаила с экзотическим Квикегом-гарпунщиком (покуда он язычник, то эту встречу можно расценивать как встречу христианства и язычества) до пресловутой смерти неутомимого Ахава (библейский прототип, царь Ахав погибает на войне, которую, по всей вероятности, должен был победить).

Романтический стиль Германа Мелвилла, разумеется, кардинально отличается от стиля романтических школ Франции и Германии. Но нельзя не отметить, что романтический стиль Америки сформировался под влиянием именно Мелвилла. Писателя, произведения которого сначала искренне не понимали, а затем упоенно читали, сделав из него настоящего идола. На его «Пекоде» собралась вся Америка в миниатюре, и единственным уцелевшим оказался Измаил, избравшим водную стихию и пренебрегшим земную. Вероятно, и судьба Соединеных Штатов подобна судьбе этого героя - никогда не останавливаться и продолжать плыть, покоряя все новые и новые горизонты.

К Джону Риду невозможно относиться равнодушно: у либералов он вызывает брезгливое презрение, несмотря на то, что они признают за ним чистоту таланта; у сторонников «левой» мысли, напротив, американский журналист числится среди идолов. И причина тут проста: равнодушие, как правило, вызывают книги, написанные максимально беспристрастно, что совершенно нельзя сказать о книге «Десять дней, которые потрясли мир» (буквально - шокировали мир). Описывая октябрьские события, Джон Рид не скупился на эпитеты и оценки - да, пусть предвзято и ангажировано, да, пусть не без скрываемой симпатии, зато с подлинным чувством сопереживания за происходившее в то время в России.

А что, собственно, происходило тогда? Разве мы не знаем? Сейчас, когда уже на дворе 21 век, когда большинство документов обнародовано, исторических учебников написано, всевозможных мнений высказано - разве можно сомневаться в оценках тревожного начала 20 века? Разумеется, можно! Поскольку, история - это всегда политика, направленная в прошлое, и как ты оцениваешь происходящее сейчас, так оцениваешь и прошлое.

Те десять дней, которые потрясли мир, те десять лет «хождения по мукам» - с одной стороны, катастрофа для государственной власти, а с другой, подъем народного духа. «Затем — слово. Россию затоплял такой поток живого слова, что по сравнению с ним «потоп французской речи», о котором пишет Карлейль, кажется мелким ручейком. Лекции, дискуссии, речи — в театрах, цирках, школах, клубах, залах Советов, помещениях профсоюзов, казармах…» Здесь сложно обвинить Джона Рида в предвзятости, тут - всего-навсего описание «общего фона». И, кажется, очень показательного фона - живое слово свойственно живым временам, временам прежде всего демократическим (так некоторые и называют демократию - не властью большинства, а властью мнений). Американский писатель живописует нам поистине демократические десять дней, разумеется, учитывая и весь ужас того времени, неизменно сопутствующий переменам.

Служанки больше не подчинялись хозяевам, потому что принимали активное участие в партийных комитетах, трамваи ходили с незавидной периодичностью, на улицах стреляли тут и там. Даже Троцкого не всегда узнавали на улицах и заставляли стоять в очередях, так как тот не мог предъявить соответствующий документ. И сколько бы не кричал создатель красной армии: «Но я же Троцкий!», рабочего это не могло нисколько переубедить: «Да мне все равно кто ты. Документ давай!»

Книга, которая была популярна в советские времена (стоит напомнить, что по ее мотивам снят знаменитый фильм «Красные колокола» Сергея Бондарчука, а также на ее основе состоялась гениальная картина Эйзенштейна «Октябрь), сейчас отнюдь не востребована. Не то чтобы ее поносят и считают стилистически небрежной, за что, к слову, критикуют некогда популярный роман Чернышевского «Что делать?», скорее «Десять дней, который потрясли мир» уже не потрясает, да и не должна, впрочем.

В России началась вторая политическая оттепель, верхи желают стабильности, а низы по-прежнему инертны. В таких условиях книга Джона Рида просто не актуальна - к чему это рассказы о романтических потрясениях, породивших новую власть и новую страну? Вместе с Горьким, Чернышевским и Герценым Джона Рида назначено бросить с корабля современности за ненадобностью. Остается только надеяться, что настанут времена, когда мода на изменения будет востребована, и тогда книга Джона Рида задышит вторым революционным дыханием.

Иосиф Виссарионович Сталин, как ни странно, до сих пор фигура, пользующаяся популярностью в нашей стране. Грех сказать, но по статистике более 60 процентов россиян относятся к нему с симпатией и мечтают о возвращении тех времен. Связанно ли это с тем, что до сих пор в исторической науке не появилось четких критериев на его счет (в некоторых учебниках его прямо называют «эффективным менеджером», с яркой положительной коннотацией), - не ясно. Но ясно то, что народ прежде всего поддерживает миф о Сталине, что, разумеется, совсем другое.

Попытку развеять этот миф осуществил известный публицист, историк и телеведущий Эдвард Радзинский, знакомый прежде всего взыскательной публике по своим исследованиям деятельности последнего русского царя Николай II. Собственно, фирменный почерк сохранен: Радзинского интересуют не столько политические интриги, замыслы, пересуды - все это он описывает сухо и фактологически, - сколько сама личность тирана. «Великий, но каков злодей» - говорили о Наполеоне, и это стало лозунгом при написании Радзинским работы о Сталине. Ведь кровавый диктатор - он же и раздираемый противоречиями человек. Писать о политической фигуре с позиций исследователя можно, но недостаточно, а писать о политической фигуре с позиций психологии - совсем другое дело.

У Радзинского Сталин и не деспот, и не менеджер, он - простой человек со свойственными ему ошибками. Пытался ли обелить его Родзинский? Едва ли. Как и не пытался Радзинский истово и безоглядно критиковать вождя. Портрет Сталина дан - без приукрашивания и без обиняков.

Кто-то считает, что у истории не может быть условного наклонение, кто-то - что без этого наклонения не могло бы и быть истории. Радзинский сознательно занимает третью позицию, причем не позицию «золотой середины» - нет, это не попытка сесть между двумя стульями, - а позицию «по ту сторону добра и зла». Зачем выносить нравственные оценки Сталину, когда каждый может это сделать? Как писатель, Радзинский ставил перед собой другую задачу: каким образом Иосиф Виссарионович, человек, учившийся в церковной гимназии, стал тем, кем он стал? Какие сомнения его одолевали на пути к власти? И почему страна все-таки выбрала Сталина, а не Троцкого (хотя вернее было бы сказать, что Сталин сам выбрал страну). Все это не область интеллектуальных спекуляций или пространство для домыслов, а вполне себе логичная причинно-следственная история одного человека. Человека, который захватил власть и в какой-то момент просто не знал, что с ней делать.